back

"...существенные, конституирующие акты сознания и нашей духовности происходят всегда на фоне того, что можно было бы назвать опытом сознания. Не сознания о чем-то, а опытом самого сознания, как особого рода сущего, онтологически укорененного, в котором имеют место некие очевидности, некое невербальное или терминологически неделимое состояние "я есть, я мыслю" ... на грани этой индивидуации одновременно имеет место и предельная универсализация." (Мамардашвили М.Л. Идея преемственности и философская традиция. Интервью. // Историко-философский ежегодник. М., 1989. сс. 285-286, цит. по Е. Сидорина, Конструктивизм без берегов. Прогресс - Традидия, М., 2012)

 

Одержимость преемственностью - это страх смерти. Прерваться значит умереть. Отсюда непрерывность присутствия и традиция как иллюзия непрерывности присуствия. Ответом на неизбежное изменение и смещение становится культ становления: не только страх смерти, но и страх рождения - и момента между тем и другим. Непременно найти абсолютное начало, до которого ничего не было, то есть страх, что что-то было до рождения, до начала присутствия. Проявление боязни прерваться в пространстве (не обязательно геометрическом, а скажем, в пространстве событий), - это связь всего со всем, еще одна непрерывность.

Концу как действительному исчезновению и рождению как партикулярному появление из ничего уделяют меньше внимания, их прячут в крипту страха.

Если кончаться и начинаться, то все равно когда. Все время. Любое начало сразу кончается, и надо опять начинать с начала; его конец - это новое рождение чего-то другого. В этом разрыве структура метафоры, разрыв - это ее определение. Жизнь становится постоянной последовательностью метафорических переходов, метафорической прогрессией или трансгрессией. Метафорическая трансгрессия прежде или, скорее, вместо трансцендентности или трансцендентальности.

Поскольку метафорический скачок или смещение - это пересечение границы, с точки зрения непрерывности присутствия, метафорическая прогрессия видится или преступлением и разрушением ("верлибр не стихи, потому что нет рифмы"), или тупиком ("Черный квадрат").

Проблема другого неотвязна для непрерывности присутствия. Для метафорической прогрессии она, возможно, даже и не встает, поскольку, по определению, для последней понятие другого более естественно и первично, чем понятие тождества, которое бесполезно.

Поскольку внутреннее не длится, его нет, оно всегда на повехности разрыва. Этика как отношение к другому превращается из внутренней проблемы во внешнюю, из теории в театр перформативных актов, где акт - и поступок, и акт спектакля. Это не симулякр этики, а прагматическая этика: акт не только спектакль декорума, но и поступок. [31.01.2014]

Все время хочется им добраться до исходного внутреннего опыта, до человеческого сознания как предпосылки или структуры, какой-то гуссерлевской исходности, или предрасположенности к языку Хомского, открытости Хайдеггера или Левинаса, или, допустим, уже-сознания Гиренка. Тем более что ведь есть же начало: вот до ребенка была яйцеклетка и папина клетка, и в ней не было сознания. Или даже до яйцеклетки. А позже, в год, или в два года, или в пять сознание имеется. Значит, все произошло из каких-то причинных связей где-то в середине между двумя событиями. Неопровержимая логика: попугай не может говорить, а человек может.

А может, такая логика основана на неосознанном (или осознанном) постулате физиологической каузальности. Может, сознание уже витало до яйцеклетки, потом по-буддистски воплотилось и проклюнулось в возрасте года или двух. Может быть, при дальнейшей локализации зоны поиска обнаружится, что в ней ничего нет, как в телевизоре, показывающем людей, нет ничего человеческого. Как апельсиновая кожура, из которой неизменно появляются фруктовые мушки, вовсе не порождает их.

Или может быть, недавние расшифровки языков обезьян или некоторых пород грызунов в итоге покажут и элементы сознания среди животных, помещенного в другие пространства восприятия, совершенно недоступные человеку: мир запахов или мир сезонных перелетов и погруженности в толщу воздуха. И тогда начнется (или уже началось): приходится признать, что у животных есть язык и даже сознание, но конечно, это сознание низшего типа и т.д. [01-03.2014]

Императив это перформатив, если говорящий уверен, что его приказ будет выполнен. Если он говорит "стой", и ребенок останавливается. А если он уверен, но все же немного сомневается? Перестает ли императив быть перформативом? Возможна ли фраза: "Из двадцати пар, прошедших через свадебный обряд, священнику удалось поженить только двенадцать." Или допустим, он объявил пару мужем и женой, а они не живут одной семьей. [01.06.2014]

Беспредметность Малевича вовсе не относится к какому-то нездешнему недостижимому абсолюту или внутреннему духу. Он просто и многократно отказывается от "харчевой" предметности. Он не отрицает "пользу", а указывает, что "непостижимое" лежит совсем рядом, в нем нет ничего особенного, однако чтобы получить к нему доступ, надо - и это не легко - отвлечься от предметной, "нужной" стороны вещей. Речь идет не об отрицании утилитарности, а об отказе от ее фетишизации. Не "к вещам как таковым", а к вещам без их "освоения", без попытки присвоения их смысла, без необходимости "осознать", а вместо этого отнестись к вещам вне-сознательно (но конечно, не на уровне фрейдистского бессознательного, а вне присвающего сознания).

В отличие от теоретика, художнику приходится практиковать свое искусство, работать руками с самыми обычными материалами и, особенно, тем, в чем другие даже и не видят материала. Практическое и утилитарное владение материалом и техникой для него необходимо. Поэтому в каждый момент его практика должна отвлекаться, освобождаться от ремесла и от освоения материала, но не для каких-то сублимированных, а самых сниженных и конкретных ходов. Даже и высшие задачи или идеи могут стать искусством, только упав обратно в технику и в материал.

Так и Чехов, в отличие от многих его интерпретаторов, не возводит к высшей духовности странный свет открывающийся его героям, ограниченным или пошлым. Если в их открытиях и есть тайна, то она проста и повседневна. Часто они касаются этой странности, иногда незаметно для себя, в то самое время, когда они всецело заняты "выгодой" или будучи "при деле" ("Скрипка Ротшильда", "Душечка", и т.д.). "Духовная тайна" неотделима от человеческой деятельности, повседневна, тривиальна и не обещает спасения. Она не отрицает "абсолют", но пока к ней не пробьешься в повседневных делах, не имеет смысла и, возможно, права говорить об абсолюте. Она трансцендентна, но доступна, надо только по капле выдавливать из себя раба предметности. [30.01.2014]

В древности человек якобы боялся непонятного, грома и молнии, и так изобрел богов. Так же человеку представляется странным парадокс родного языка: он прекрасно знает свой язык, но не может даже вообразить, что на этом языке можно сказать. Язык сам по себе представляет собой такую же огромную темную толщу, что и природа. Язык прячет бога или бог скрывается в другом языке. Национальный язык, скажем, русский, на самом деле состоит из тысяч прагматических языков. Поэтому богов много, даже если хочется, чтобы был один.

В буквальном понимании, эзотеризм скрыт внутри, в особом языке группы, которым необходимо владеть для эзотерического проникновения. В известной степени, пифагорейство полагало, что теоремы теории чисел ведут глубже к духовным откровениям и сами оказываются такими откровениями. Каждая символическая система в смысле Ельмслева скрывает своего эзотерического бога. Символическая система соответствует пределам своего мира и непременно скрывает внутри сакральное пространство, обещающее бога, в том же смысле как и японское оку представляет собой скрытую, обернутую глубину, в сердцевине которой, возможно, ничего нет, и тем не менее эта сердцевина требует своего исчерпания.

Трансцендентный бог, напротив, не в исчерпании символической системы, а в отношении двух аспектов знака в семиотических системах, в смысле Ельмслева. Механизм движения между этими аспектами и между двумя языками неизбежно метафорический, а воспринимается он как метафизический. [16.02.2014]

трансцендентный бог напротив

"Абсурд и речь" Гиренка. Пример живаго современного российского философствования. Книга снабжена нумерацией строк "для удобства цитирования и работы с текстом книги на семинарах и практических занятиях". Чтобы можно было полемически сослаться на конкретное утверждение.

Для удобства цитирования снабжаю нумерацией мой комментарий:

1в
2п3л4а5н6е
7ф8а9к10т11и12ч13е4с15к16о17г18о
19м20а21т22е23р24и25а26л27а
28э29т30о
31н32а33б34о35р
36н37е38в39е40р41о42я43т44н45о46й
47б48л49а50г51о52н53а54м55е56р57е58н59н60о61й
62ч63у64ш56и.

Небрежность, и даже брезгливость по отношению к фактам, особенно добытым на "западе" - это почти метод, почти взгляд на знание как на что-то отравляющее концептуальные колодцы, словно фармакон Деррида. (Не удивительно, что в книге так много о целостности.) [18.05.2014]

Асемическое письмо обнажает означающее, скрывая или удаляя его значение. Иностранный или асемический текст воспринимаются как текст, а не нечто напоминающее или притворяющееся письмом. Способность означать достаточна, чтобы видеть: это знак.

Референция и смысл не то чтобы неотделимы, но присоединены к знаку. Их можно выразить только в использовании знака. Асемическое письмо их убирает.

А возможно ли убрать наоборот означающее, отставив тем не менее референцию или смысл опознаваемыми? Этого невозможно сделать в фигуративном искусстве, потому что фигура, мелодия или тема неизбежно читаются как знак. Тяжелые ограничения накладываются даже в нефигуративном искусстве, поскольку непиктографический знак, в особенности буквенное письмо, по определению нефигуративны. Тем не менее аграфическое письмо возможно в текстурах (которые даже так и называются) или, скажем, в дронной и спектральной музыке. [12.02.2014]

Читаю "Абсурд и речь" Гиренка. На то, чтобы разгромить Пирса, там отведены две страницы. Это понятно, поскольку тема сложная и надо разгромить еще многих других. Что тоже понятно: критический метод. Сила теории в том, чтобы устоять против альтернативных подходов, а точнее, разрушить их или подчинить в смысле включения в генеалогическое древо нового взгляда. Сила и власть, необходимость ввязаться в как можно больше войн, которые, с одной стороны, направлены к минимализму мышления через исправление и отбрасывание "неправильных" взглядов, а с другой, устанавливают ценность теории и таким образом выпускают ее в систему циркуляции ценностей, не только теоретических, но институциональных, политических, экономических, и т. д.

Другой род концептуального минимализма мог бы сводить к необходимому минимуму критику на разрушение. (В известной степени, этот минимализм свойственнен и книге Гиренка: она подвергает критическому анализу только самое необходимое, хотя неясно, из принципа или от недостатка места.) Согласование теорий не обязано быть тотальным. Копать не до конца, а пока копается. Принципы работы паровой машины были открыты веком позже ее изобретения, и весь этот век машина отлично работала. Спекулятивные теории не вредят до тех пор, пока их не заставляют воевать друг с другом в принудительном порядке, а оставляют в покое до тех пор пока не появится возможность решающего теста. Скажем, Гиренок на протяжении всей книги по разным поводам и даже с каким-то легким, но настойчивым раздражением приводит примеры о том, как у животных, в отличие от человека, нет и не может быть "настоящего" языка или "сознания", как будто вопрос о том, что такое "язык", "сознание" или "животные" решен, хотя его книга, на мой взгляд, концептуально вполне могла обойтись без примеров из зоологии. Вместо того чтобы разрешать или заострять - размывать и восстанавливать равновесие неопределенности или неразрешенности, как это делает Виттгенштейн в "Философских исследованиях".

Если последовательно стараться свести к минимуму использование спорных, но спекулятивных понятий (например, "сознание") и полемику о них, то возможно - как это часто происходит - окажется, что по крайней мере некоторые из этих понятий не так уж нужны для работы над определенными проблеми. Скажем, религиозные концепции в решении некоторых - или любых - вопросов этики или концепция сознания в контексте философии языка. Естественно, это не значит, что Бог или сознание "не существует" - или наоборот. [09.03.2014]

всеволод власкин : записи : 2014 -